Вопрос «почему россия не бунтует» звучит в Украине и всё чаще — в Израиле, где война в Европе читается не как «далёкий конфликт», а как часть общей оси угроз: москва–Тегеран (ХАМАС, Хезболла, хуситы и другие союзные РФ террористические формирования) , технологии подавления, дроны, ракеты, санкции, Сирия. На поверхности ответ кажется простым: страх и пропаганда. Но это слишком узко. Репортаж NV предлагает связку объяснений — слабые горизонтальные связи, точечные «сделки» государства с семьями, репрессивная среда, усталость без организованности. Суть в том, что кремль превратил войну в управляемый конвейер, где «человеческая цена» не превращается в политическое действие.
Мы добавим к этому собственную аналитику: какие аргументы действительно держатся, где они недостаточны, и что может сломать нынешнюю модель.
1) Разобщённость и отсутствие горизонтальных связей — это не метафора, это инфраструктура
Аргумент про «слабые горизонтальные связи» часто звучит как психологический диагноз, но на деле он институциональный. Протест — это не эмоция, а логистика: где собираться, как распространять информацию, кто организует юридическую защиту, кто координирует взаимопомощь, где находятся медиа-каналы, как собирать деньги, как связывать разные города.
В россии эту инфраструктуру системно выбивали годами: общественные организации объявлялись «иностранными агентами», независимые СМИ закрывались, локальные активисты садились, любая «самоорганизация» маркировалась как угроза государству. Итог: даже если недовольных много, они не складываются в действующую сеть. Это объясняет парадокс: высокая усталость сосуществует с низкой способностью к коллективному действию.
Важно и другое: разобщённость — это не «национальный характер», а результат политики. Режим поощряет атомизацию: пусть люди конкурируют друг с другом за ресурсы, статус, безопасность. Разобщённым легче управлять. Это не уникально для россии; это стандартный инструментарий авторитарных систем, которые боятся даже не протестов, а солидарности.
2) «Сделки» с семьями и частная компенсация вместо публичной справедливости
Вторая опора — точечное «снятие напряжения» через деньги и административные решения. Семье погибшего могут выплатить компенсацию, оформить льготы, «помочь» с документами. С точки зрения морали это не отменяет трагедии. Но с точки зрения управления это работает: боль превращается в частное дело семьи, а не в общественный конфликт.
У такого механизма есть два бонуса для власти. Первый — нейтрализация потенциальной группы давления. Родственники погибших могли бы стать массовым движением, как это бывало в других войнах. Но когда каждый случай «закрывают» отдельно, единый субъект не формируется.
Второй — привязка человека к государству. Семья становится зависимой от выплат и решений чиновников. Это подталкивает к молчанию: «лишь бы не стало хуже», «не забрали льготы», «не начались проблемы». В авторитарной системе даже формальная помощь часто выступает как инструмент контроля.
3) Страх важен, но не в лоб: страх — это сеть мелких угроз
Да, репрессии подавляют протест. Но сильнее работает не риск тюрьмы, а сумма мелких угроз: потеря работы, проблемы в вузе у детей, давление на бизнес, штрафы, обыски, «профилактические беседы», риск попасть в список неблагонадёжных. Это делает публичность токсичной. Человек может ненавидеть войну, но выбирает стратегию «не высовываться».
Здесь важная деталь: страх работает, пока люди верят, что у режима длинные руки и что сопротивление бессмысленно. Как только появляется ощущение шаткости власти, страх начинает давать сбои. Поэтому репрессивные режимы часто выглядят «монолитными» ровно до момента, когда они ломаются резко. Не потому, что люди внезапно стали смелыми, а потому что страх перестал быть рациональным.
4) Пропаганда — не главный мотор. Главный мотор — привычка к бесправию и отсутствие опыта результата
Объяснять всё пропагандой удобно, но это упрощение. Пропаганда помогает оправдывать войну в разговоре и снижает когнитивный диссонанс. Но даже многие из тех, кто не верит телевизору, не протестуют.
Причина глубже: у значительной части общества нет опыта, что протест приносит изменения. Если человек десятилетиями видит, что власть не отвечает, выборы не меняют реальность, митинги заканчиваются задержаниями — формируется привычка политической беспомощности. Не «я поддерживаю», а «я ничего не решаю». Это и есть фундамент пассивности.
Схема выглядит цинично: режим может терпеть рост недовольства, если это недовольство не организуется и не превращается в действие. Поэтому власть боится не критики в кухне, а координации на улице.
5) Война распределена неравномерно: столицы долго жили «как будто ничего не происходит»
Наше ключевое дополнение к логике NV — неравномерность боли. Война в россии долго «размазана» по периферии. Набор, потери, похоронки, материальные стимулы сильнее бьют по бедным регионам, малым городам, национальным окраинам. А крупные города — особенно москва и питер — старались жить в режиме витрины: кафе, ТЦ, сервисы, праздники.
Режим делает всё, чтобы война не стала «столичной». Потому что протестная способность в столицах выше: больше людей с ресурсами, больше связей, больше медийности. Пока война остаётся «региональной» по человеческой цене, вероятность общенационального взрыва ниже. Это не оправдание. Это объяснение механики.
6) Альтернатива протесту — отъезд, уклонение, внутренний саботаж
Ещё одна причина «тишины» — не потому что люди довольны, а потому что протест ушёл в другие формы. Часть уехала (в том числе и в Израиль). Часть ушла в «внутреннюю эмиграцию»: молчание, отказ от участия в политике, минимизация контакта с государством. Часть уклоняется: переезды, фиктивные справки, серые схемы, избегание военкоматов, отказ от публичности.
Это разрушает социальную ткань медленно, но устойчиво. Проблема в том, что такой «тихий протест» не даёт немедленного политического эффекта, но подтачивает доверие и управляемость. Режим может жить и с этим, пока сохраняет силовой контроль и финансовые подушки.
7) Армия как зеркало общества: деньги становятся инструментом принуждения
NV описывает важный момент про «контрактную модель» и выплаты. На бумаге это выглядит как добровольный выбор. На практике всё чаще — как экономическое принуждение. Когда в регионе нет нормальной работы, высокие выплаты за контракт превращаются в ловушку. Режим покупает лояльность бедности.
При этом рост выплат — признак проблемы, а не силы. Если набор был бы устойчивым, не нужно было бы постоянно повышать цену человеческой жизни. Когда цена растёт, значит мотивация падает, а риск отказа повышается.
А дальше появляется токсичная внутренняя экономика армии: поборы, «платные» решения, коррупция, насилие. Это разрушает мораль и дисциплину. И это тоже фактор, который может привести к неожиданным срывам — не обязательно массовым бунтам на площадях, а к падению управляемости внутри института, который должен быть опорой режима.
8) Значит ли это, что бунта не будет? Нет. Значит, что бунт зависит не от морали, а от управляемости
Самая частая ошибка — ждать бунт как «моральное возмездие»: раз война несправедлива, значит люди должны выйти. В реальности массовые протесты возникают, когда ломается управляемость: когда привычная модель «вы терпите — мы сохраняем видимость нормальности» перестаёт работать.
Триггеры, которые реально могут изменить картину:
— Мобилизация, затрагивающая большие города массово.
Если война перестанет быть «региональной» и станет «столичной», протестный риск резко вырастет.
— Экономический удар, который нельзя замаскировать выплатами и кредитами.
Когда падают доходы, исчезают рабочие места, рушатся «мирные» ожидания — пассивность уменьшается.
— Управленческий коллапс в регионах.
Если местные элиты перестанут «разруливать» последствия войны, накопленная злость может стать массовой.
— Крупный военный провал.
Не в виде «новостей», а в виде слома ощущения контроля, когда даже аполитичные люди начинают считать, что власть ведёт страну к катастрофе.
9) Почему это важно Израилю
Для Израиля вопрос не академический. россия давно перестала быть «нейтральным игроком» и активно взаимодействует с ХАМАСом, с Ираном, его террористическими прокси — Хезболла, и другие террористы) и его военными возможностями. Любое усиление или ослабление российской устойчивости отражается на региональных угрозах: поставки технологий, режимы санкций, политические сделки в Сирии, экспорт репрессивных практик.
Пока кремль удерживает внутреннюю стабильность через разобщение и перераспределение боли, он способен продолжать войну и параллельно торговаться на Ближнем Востоке. Но у этой модели есть предел. Когда война начинает «входить домой» — в столичные семьи, в экономику, в повседневность — режим сталкивается с тем, чего боится больше всего: не критики, а массового отказа быть управляемыми.
Именно это и есть практический смысл «теории обнуления». Война превращается в механизм, который обнуляет человека — его права, безопасность, достоинство, возможность выбора. Но система держится, пока обнуление остаётся индивидуальным, разрозненным, «по одному». Как только оно становится коллективным и синхронным — начинают трещать стены.
НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency
…
В США подали в суд на Россию с требованием выплатить долги царской эпохи - 16.01.2026 - Новости Израиля
Быть рядом под огнём: как еврейский капелан ВСУ поддерживает бойцов на Сумском направлении - 16.01.2026 - Новости Израиля
Европа меняет правила игры: как ЕС перестраивает ценовой потолок на российскую нефть - 16.01.2026 - Новости Израиля